Онегин. Один день из жизни (по первой главе)

Хорошо, давайте подробно рассмотрим один день из жизни Евгения Онегина, основываясь исключительно на первой главе романа в стихах А.С. Пушкина. Мы увидим, как его привычки и образ жизни, сформированные в Петербурге, проявляются в его новом, вынужденном деревенском быту. Онегин. Один день из жизни (по первой главе). Наш рассказ начинается с того момента, как Евгений Онегин, "наследник всех своих родных", уже прибыл в деревню к умирающему дяде. Первая глава описывает его прошлое, его воспитание и светскую жизнь, но также даёт нам представление о его привычках, которые он принёс с собой. Утро Онегина. Представьте себе, что Онегин просыпается в деревенском доме своего дяди. Но это не раннее утро. Пушкин нам говорит: "Он в третьем часу вставал". Это привычка, выработанная годами столичной жизни. В Петербурге он ложился спать поздно, после балов, театров и светских раутов. Поэтому и в деревне его биологические часы настроены на поздний подъём. Проснувшись, он не спешит. Его утро не начинается с забот или дел. Он, вероятно, лежит в постели, размышляя. Возможно, его мысли возвращаются к Петербургу, к "шуму, блеску и веселью", от которых он уже устал, но которые всё же были частью его мира. Туалет. Далее следует его туалет. Пушкин подробно описывает, как Онегин "три часа пред зеркалами" проводил. Это не просто умывание, это целый ритуал. Он "был одет по последней моде", "как денди лондонский одет". Даже в деревне, где нет никого, кто мог бы оценить его наряд, он сохраняет эту привычку. Он бреется, причёсывается, выбирает одежду. Это не просто дань моде, это часть его самоидентификации, его образа. Он "мог быть образцом для модного парнаса". Завтрак. После такого тщательного туалета, который занимает значительную часть утра, Онегин, вероятно, спускается к завтраку. Пушкин не описывает его завтрак в деревне, но мы можем предположить, что он не отличается особым аппетитом. В Петербурге он "завтракал в ресторанах", где подавали изысканные блюда. Здесь же, скорее всего, его ждёт более простая пища. Он, возможно, пьёт кофе, просматривает газеты или письма, если таковые имеются. Но даже это занятие не приносит ему удовольствия. Послеобеденный досуг. Далее, по привычке, Онегин должен был бы отправиться на прогулку или в гости. Но в деревне нет ни того, ни другого. Пушкин говорит, что он "скучал, когда был в свете", и "скучал, когда был дома". Эта скука, "русская хандра", преследует его и здесь. Он, возможно, пытается читать. Пушкин упоминает, что Онегин "читал Адама Смита", но "не мог понять его". Он "не любил читать", предпочитая "шум и блеск". Поэтому и в деревне книги не приносят ему утешения. Он, вероятно, берёт в руки какой-нибудь роман, но быстро откладывает его. Возможно, он пытается заняться чем-то другим. В Петербурге он "умел танцевать мазурку", "играть на флейте", "петь романсы". Но здесь, в одиночестве, эти занятия кажутся ему бессмысленными. Обед. Обед в деревне, вероятно, проходит в тишине. Онегин привык к шумным обедам в ресторанах или в гостях, где "за столом сидел он с дамами". Здесь же он, скорее всего, обедает один или в компании слуг. Еда, вероятно, не вызывает у него особого интереса. Вечер. Вечер в деревне для Онегина – это продолжение скуки. В Петербурге он "ехал в театр", "на бал", "на маскарад". Здесь же нет ничего подобного. Он, возможно, прогуливается по саду, смотрит на закат, но всё это не приносит ему радости. Его мысли, вероятно, возвращаются к его прошлому, к его "науке страсти нежной", к его "искусству быть любезным". Перед сном. Перед сном Онегин, возможно, снова пытается читать или просто лежит, размышляя о своей жизни. Он "рано охладел к жизни", "устал от света". И даже в деревне, вдали от суеты, он не находит покоя. Его день заканчивается так же, как и начинался – с чувством опустошённости и скуки. Таким образом, один день из жизни Онегина в деревне, описанный через призму первой главы, показывает нам человека, который, несмотря на смену обстановки, остаётся верен своим привычкам и своей "хандре". Он принёс с собой в деревню весь свой петербургский образ жизни, который, однако, здесь не находит применения и лишь усиливает его внутреннюю пустоту.