Набоковская элегия безответной любви: решение и анализ

Он помнил ее ключицы — две хрупкие, меловые черты, проведенные невидимым мастером на бледном шелке ее плеч, — и то, как солнечный зайчик, этот золотой апостроф, замирал в ложбинке ее шеи. В те дни он еще не знал, что всякая нежность есть лишь предисловие к неизбежному оледенению, а каждый их общий полдень — лишь длинная, ворсистая тень, отбрасываемая грядущим разрывом. Ее комната была наполнена вещами, которые теперь казались ему уликами в деле о неудавшемся счастье. Пыльный флакон духов, в котором дремала призрачная амбра; корешки книг, выстроившиеся в безучастную шеренгу; и фарфоровая чашка с трещиной, напоминающей карту неизвестного острова, где им никогда не суждено было высадиться. Он любил ее с той исступленной дотошностью, с какой энтомолог изучает узор на крыльях редкой пяденицы, не замечая, что булавка уже занесена над его собственным сердцем. Развязка наступила в час, когда сумерки окрасили воздух в цвет разбавленных чернил. Она сидела напротив, и свет лампы дробился в ее зрачках, превращая их в холодные обсидиановые пуговицы. Ее голос, обычно напоминавший шелест перелистываемых страниц, обрел твердость металла. Она сказала, что не чувствует той невидимой нити, которая связывает двоих в единый узор, и что слово «мы» для нее — лишь грамматическая фикция, лишенная плоти. Она произнесла это мягко, но с той окончательностью, с какой захлопывается крышка рояля, обрывая неоконченную фугу. В этот миг он понял, что все его обожание было лишь монологом в пустом театре. Она не была его партнером; она была лишь прекрасным, равнодушным зеркалом, в котором он тщетно пытался разглядеть свое отражение. Теперь, оглядываясь назад, он видел в каждом ее жесте, в каждом случайном взгляде мимо него ту самую точку, ту финальную кляксу, которой суждено было завершить их историю, оставив его один на один с пылью и тишиной.